Почему нефть стоит меньше $100? Кто выиграл, а кто проиграл с точки зрения запасов нефти за время войны в Иране

С конца февраля 2026 года мир живёт в условиях крупнейшего нефтяного шока за всю историю наблюдений. Ормузский пролив, через который проходило порядка 20% мировой морской торговли нефтью (17–21 млн баррелей в сутки), фактически закрыт. Для сравнения можно вспомнить эмбарго 1973 года, иранскую революцию 1979-го, войну в Кувейте 1990-го. Ни один из классических нефтяных кризисов XX века не выключал из рынка такую долю предложения так надолго.

И тем не менее баррель Brent сегодня стоит около 87–90 долларов. Да, в моменте котировки взлетали почти до 120 долларов (9 марта). Да, это примерно на четверть дороже довоенных 72–73 долларов. Но это далеко не 150 и не 200 долларов, которыми пугали заголовки в первые дни кризиса. Почему рынок, потерявший пятую часть морских поставок, не сорвался в ценовую спираль? Ответ короткий: потому что мир пять месяцев живёт «из кубышки». Ответ длинный — в этой статье. А заодно разберёмся, чьи запасы остались достаточными, а чьи — символическими.

Рис. 1. Brent за пять месяцев кризиса: пик $119,5 в марте, откат после рекордного выпуска резервов МЭА, июньское перемирие и новый подъём на июльской эскалации. Даже на пике второй волны баррель заметно дешевле ста долларов.

Хронология: от закрытия пролива до второй эскалации

Кризис развивался стремительно. 28 февраля 2026 года с началом боевых действий США и Израиля против Ирана движение через Ормузский пролив практически остановилось. 4 марта Тегеран официально объявил пролив закрытым: количество транзитов упало со 130 с лишним в сутки до менее десяти. Уже 9–11 марта Международное энергетическое агентство созвало экстренную встречу G7 и санкционировало крупнейший в своей истории скоординированный выпуск — 400 млн баррелей из стратегических резервов 32 стран-членов. Это на две трети больше рекордного выпуска 2022 года после начала конфликта на Украине.

Дальше рынок качался вместе с новостями. В начале марта — пиковые 119,5 доллара за Brent. Затем откат ниже 100 после американских лицензий на покупку «зависшей» в море российской нефти. В июне — перемирие, частичное возобновление судоходства и снижение к 72–73 долларам. И наконец, новая эскалация в середине июля, вернувшая котировки к 87–88 долларам. Пролив снова под блокадой, а мировые резервы встречают второй раунд кризиса уже изрядно похудевшими.

Почему именно эти страны — и кого мы оставили за кадром

Прежде чем сравнивать кубышки, поясним логику выборки. В обзор вошли семь экономик — США, Китай, ЕС, Индия, Япония, Южная Корея и Индонезия — по трём причинам. Во-первых, это крупнейшие центры потребления и импорта: вместе они формируют около двух третей мирового спроса на нефть. Поэтому именно их решения о расходе или сбережении запасов двигают мировой баланс. Во-вторых, по оценке EIA, три крупнейших стратегических резерва мира на конец 2025 года держали Китай, США и Япония. Южная Корея занимает пятое место среди стран МЭА. То есть основные «кубышки» планеты в выборке представлены. И в-третьих, список сознательно построен на контрасте: от Китая с его миллиардом с лишним баррелей до Индонезии, у которой стратегического резерва нет вовсе. Так лучше видно, что даёт буфер и во что обходится его отсутствие.

Кто остался за кадром — и почему. Крупные производители (Россия, Саудовская Аравия, Бразилия) в такой обзор не входят по определению: им не нужны импортные резервы. Их проблема в этом кризисе противоположная — как доставить нефть покупателю и распорядиться ценовой премией. За кадром остаётся и длинный хвост уязвимых импортёров поменьше — Пакистан, Турция, Филиппины, Таиланд. Их запасы, как и у Индонезии, измеряются неделями. Ситуация качественно повторяет индонезийскую, только возможностей перекупать дорогие грузы на споте у этих стран меньше.

Главный амортизатор: стратегические запасы

Нефтяной рынок устроен так, что перебой поставок не превращается в дефицит на заправках в первый же день. Между узким местом (проливом) и потребителем стоит буфер — коммерческие и стратегические запасы. Когда предложение падает, сначала расходуется именно этот буфер, и цена отражает не текущий дефицит, а ожидания того, надолго ли буфера хватит.

Арифметика при этом неумолима. Через Ормуз в норме шло около 17 млн баррелей в сутки, а максимальный физический темп выпуска из всех мировых стратегических резервов — 5–7 млн баррелей в сутки. То есть скоординированные выпуски МЭА закрывают лишь 25–35% выпавших объёмов. Остальное компенсируется обходными трубопроводами Саудовской Аравии и ОАЭ, наращиванием добычи вне Персидского залива и лицензиями на российскую нефть. И — что важно — разрушением спроса: дорогое топливо само сокращает потребление.

К середине июля картина расхода выглядит так.

Рис. 2. Сколько сырой нефти выпущено из запасов с 28 февраля по середину июля 2026 года. По Китаю показана оценка аналитиков с диапазоном неопределённости — Пекин официальных данных не публикует.

Именно эти цифры и объясняют цену ниже 100 долларов. Суммарно только крупнейшие экономики выбросили на рынок порядка 400–450 млн баррелей за четыре с половиной месяца. Это эквивалент примерно 2,5–3 млн баррелей в сутки дополнительного предложения. Плюс Китай, крупнейший импортёр планеты, попросту ушёл с рынка покупок, сократив закупки более чем на треть. А это снижение спроса на дорогом споте в тот самый момент, когда предложение сжалось.

Победитель: Китай

Если у этого кризиса есть очевидный бенефициар в энергетике, то это Пекин. По оценкам Управления энергетической информации США (EIA), Китай вошёл в войну с 1,2–1,4 млрд баррелей в стратегических и коммерческих хранилищах. Это больше, чем у всех 32 стран МЭА вместе взятых. Весь 2025 год Китай закачивал в хранилища в среднем по 1,1 млн баррелей в сутки и продолжал накапливать даже в начале 2026-го, когда конфликт уже назревал.

Дальше стратегия была хрестоматийной. Вместо конкуренции за дорогие спотовые баррели Китай с мая начал тратить собственные запасы темпом около 1 млн баррелей в сутки, попутно снизив загрузку НПЗ. За весь кризис китайская «кубышка» похудела лишь на 4% — против минус 24% у американского SPR, минус 26% у японских и минус 25% у южнокорейских резервов.

Рис. 3. Глубина провала запасов относительно уровня 28 февраля 2026 года (= 100). США, Япония и Южная Корея потратили около четверти резервов; китайские запасы, по оценкам, снизились лишь на 4% — и до мая Пекин продолжал накапливать.

При текущем темпе расхода запасов Китаю хватит ещё более чем на год. Годы накопления дешёвой нефти многим аналитикам казались нерациональными. Теперь они обернулись, возможно, самой прибыльной страховкой десятилетия — и мощным рычагом влияния. Момент возвращения Китая на рынок закупок сегодня один из главных факторов будущей цены барреля.

Проигравший по очкам: США

С американскими резервами сложилась парадоксальная ситуация. Физически США защищены лучше всех: собственная добыча превышает 13 млн баррелей в сутки, страна — чистый экспортёр нефти и нефтепродуктов. Дефицит бензина Америке не грозит.

Но стратегический резерв, главный инструмент ценовых интервенций, опустошён до 316,5 млн баррелей. Это 44% ёмкости и минимум с апреля 1983 года, когда хранилища ещё только заполнялись.

Рис. 4. SPR США по еженедельным данным EIA: минус 98,9 млн баррелей за четыре с половиной месяца, причём в июне темп расхода почти удвоился. Отметка 14 июля — начало новой эскалации, встречать которую приходится с резервом на 43-летнем минимуме.

С начала войны из SPR ушло почти 99 млн баррелей, и это поверх 180 млн, проданных в 2022 году. Министр энергетики оценивал полное восстановление резерва в 20 млрд долларов и годы работы. Тем временем эскалация возобновилась, и повторить интервенции прежнего масштаба Вашингтону будет уже трудно. США выиграли тактически (сдержали внутренние цены на топливо), но проиграли стратегически: буфер на 43-летнем минимуме именно тогда, когда он нужнее всего.

Потратили больше всех, но запас прочности огромен: Япония

В относительном выражении Япония — чемпион по расходу. Страна импортирует с Ближнего Востока около 90% нефти — и провела крупнейший выпуск в своей истории. В марте на рынок ушло 80 млн баррелей: 15 дней потребления из обязательных частных запасов плюс месяц из государственных. С мая добавился второй раунд — ещё около 20 дней потребления. Суммарно — примерно четверть всех национальных запасов.

Спасает Японию задел, копившийся с 1978 года: в кризис страна вошла с резервами на 254 дня потребления. Даже после рекордных выпусков остаётся порядка 180 дней — больше, чем у кого-либо из крупных импортёров. Японская модель, где к государственному резерву законом добавлены обязательные запасы частных компаний, в этом кризисе показала себя, пожалуй, лучшей в мире.

Самый болезненный удар: Южная Корея

Япония — пример того, как большие запасы гасят шок. Южная Корея — пример того, как похожая по структуре экономика проходит тот же шок с куда меньшим запасом прочности. Пятый в мире импортёр нефти направлял через Ормузский пролив 70% своего импорта сырой нефти. По оценке Центра стратегических и международных исследований (CSIS), ни одна страна, не участвующая в конфликте, не пострадала сильнее. Индекс KOSPI пережил худшую сессию за 43 года своей истории. Вона упала до 17-летнего минимума. В Персидском заливе застряли 26 судов под корейским флагом — только семь танкеров с грузом для корейских НПЗ везли 14 млн баррелей, пять дней национального потребления.

Резервы у Кореи при этом далеко не символические — пятые по величине среди стран МЭА: девять баз государственной KNOC общей ёмкостью 146 млн баррелей. В марте страна объявила крупнейший выпуск в своей истории — 22,46 млн баррелей за три месяца, 5,6% всего скоординированного выпуска МЭА и шестой выпуск с 1990 года. Проблема в масштабе потребления. При спросе около 2,6 млн баррелей в сутки рекордный выпуск покрывает лишь восемь-девять дней. Уже к апрелю государственные резервы, по оценке CSIS, покрывали только около 26 дней фактического потребления. В относительном выражении Корея потеряла примерно четверть госрезервов — как США и Япония. Но если у Японии за спиной остаётся полугодовая подушка, то у Кореи счёт пошёл на недели. Неудивительно, что Сеул одновременно договаривается о совместном хранении нефти с Kuwait Petroleum и ADNOC и наравне с Индией максимально быстро перестраивает маршруты поставок.

Европа: проблема не в нефти, а в дизеле

ЕС формально выглядит благополучно. Директива 2009 года обязывает каждую страну держать запасы на 90 дней чистого импорта или 61 день потребления. Крупнейшие резервы — у Франции (120 млн барр.), Германии (110 млн) и Италии (76 млн). Двадцать стран ЕС внесли в выпуск МЭА 91,7 млн баррелей.

Уязвимое место Европы — нефтепродукты. По авиакеросину и средним дистиллятам покрытие местами опустилось ниже комфортного порога МЭА в ~23 дня. И здесь на ормузский кризис наложился второй, независимый шок. Украинские дроны вывели из строя часть российской нефтепереработки. После этого Россия с 8 июля запретила экспорт дизеля. Европейский дизельный рынок, и без того дефицитный, оказался под двойным ударом.

Индия: запасов почти нет, но система выстояла

Индийский случай — самый поучительный. Стратегический резерв Индии — всего 5,33 млн тонн (около 39 млн баррелей ёмкости), что даёт 9–10 дней покрытия против 90-дневного стандарта МЭА. При этом через Ормуз шло 40–50% индийского импорта нефти, половина СПГ и до 90% сжиженного газа.

Казалось бы, Индия должна была пострадать первой. Но произошло обратное. Дели сознательно не тронул «аварийный бак»: уровень СПР к концу июня даже чуть выше довоенного — около 64% ёмкости. Кризис погасила логистика: многолетние отношения с Saudi Aramco, ADNOC и QatarEnergy и диверсификация поставщиков с 27 до 41 страны. Помогли и коммерческие запасы госкомпаний — вместе с нефтепродуктами их хватало примерно на 50 дней. Урок для всего мира: энергобезопасность — это не только баррели под землёй, но и способность за недели перестроить цепочки поставок.

Рис. 5. Индия: стратегический резерв в кризис не расходовался (слева — опорные точки по данным EIA и ISPRL, регулярной статистики Индия не публикует). Реальным буфером стали коммерческие запасы нефтяных госкомпаний (справа); для масштаба показан американский SPR в тех же единицах — дни покрытия внутреннего потребления.

Впрочем, платой стали убытки нефтекомпаний порядка 1000 млрд рупий в день и ускоренное решение о расширении СПР до 22 дней покрытия.

Самое слабое звено: Индонезия

У Индонезии стратегического нефтяного резерва нет вообще — только операционные запасы Pertamina примерно на 20–23 дня. По отдельным продуктам ещё меньше: 15 дней по сжиженному газу, 18–19 дней по дизелю и массовому бензину. Признание властями ограниченности запасов спровоцировало панические закупки топлива в нескольких провинциях, цены на несубсидируемое топливо выросли в полтора раза и более.

Частично Джакарту выручило то, что через Ормуз шло лишь ~19% её нефтяного импорта, и экстренная переориентация на российскую нефть через дальневосточные порты. Но именно Индонезия — иллюстрация того, как выглядит энергетический кризис без буфера: счёт сразу идёт на недели.

Так почему всё-таки меньше 100 долларов?

Сложим факторы. Во-первых, рекордные 400 млн баррелей скоординированного выпуска МЭА плюс национальные раунды сверх него — это годами копившийся буфер, выброшенный на рынок за месяцы. Во-вторых, уход Китая с рынка закупок: крупнейший импортёр не конкурирует за дефицитные баррели, а живёт из своих хранилищ. В-третьих, обходные трубопроводы Саудовской Аравии и ОАЭ, дополнительная добыча вне залива и лицензии США на «зависшую» российскую нефть. В-четвёртых, разрушение спроса: топливо по нынешним ценам само лечит дефицит. И в-пятых, психология перемирий: рынок несколько раз поверил в деэскалацию и разгружал «военную премию».

Но у этой конструкции есть срок годности. При текущих темпах расходования мировые стратегические резервы приблизятся к функциональным минимумам уже к концу третьего квартала 2026 года. Против полного и длительного перекрытия пролива глобальных резервов хватает примерно на 40–60 дней максимального выпуска. Если пролив не откроется до осени, рынок впервые за пять месяцев останется без структурного буфера — и тогда цену будет определять чистый баланс спроса и предложения. И там уже будет довольно мало сдерживающих факторов. Иными словами, баррель ниже 100 — это не признак того, что кризис преувеличен. Это признак того, что мир тратит страховку, и тратит быстро.

Выводы

Первое и главное: война на Ближнем Востоке не закончена — она, скорее, набирает обороты. Июньское перемирие продержалось меньше месяца, стороны полностью утратили доверие друг к другу, а пролив снова под блокадой. При этом мир встречает вторую волну кризиса с уже потраченной наполовину «страховкой»: резервы, гасившие первый удар, к осени подойдут к функциональным минимумам. Основные события этой войны — и для региона, и для нефтяного рынка — возможно, ещё впереди.

Второе: нефтяной шок — это прежде всего инфляционный шок. И география этого шока хорошо видна из нашего обзора. Сильнее всего он захлёстывает тех, у кого нет буфера и велика доля импорта. Это Индонезия с её тремя неделями запасов и полуторакратным ростом цен на топливо. Это Южная Корея с воной на 17-летнем минимуме и госрезервами на 26 дней. Это Индия, где ослабление рупии и убытки нефтекомпаний уже транслируются в инфляцию: при 90 долларах за баррель аналитики ждут её разгона до 4,8% и торможения ВВП. Наконец, это Европа с её дизельной уязвимостью и подскочившими ценами на газ. Китай, сидящий на миллиардной подушке, и США с собственной добычей переживут ценовую волну заметно мягче — хотя и американский потребитель уже платит за бензин и дизель ощутимо больше.

И третье, о чём стоит помнить инвестору, глядя на эту картину. 

Данные в статье приведены по состоянию на 19 июля 2026 года. Статья носит информационный характер и не является индивидуальной инвестиционной рекомендацией.